a52240c3

Хаксли Олдос - Через Много Лет



Олдос Хаксли. Через много лет
Деревьев жизнь прейдет, леса поникнут,
Туман прольется тихою слезою,
И пашня примет пахаря в объятья,
И лебедь умрет.
Теннисон
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Все было оговорено в телеграммах. Джереми Пордиджу следовало искать
цветного шофера в серой форменной одежде с гвоздикой в петлице, а цветному
шоферу -- англичанина средних лет с томиком стихов Вордсворта. Несмотря на
вокзальную сутолоку, они без труда нашли друг друга.
-- Вы шофер мистера Стойта?
-- Мистер Пордидж, саа?
Джереми кивнул и слегка развел руками -- жест манекена, Вордсворт в
одной руке, зонтик в другой, -- как бы показывая, что прекрасно сознает все
свои недостатки и сам посмеивается над ними этакая жалкая фигура, и к тому
же в самом нелепом облачении "Настоящий заморыш, -- словно говорила его
поза, -- да уж какой есть". Оборонительное и, так сказать, профилактическое
самоуничижение вошло у Джереми в привычку. Он прибегал к этому средству на
каждом шагу. Вдруг новая мысль поставила его в тупик. Не принято ли здесь,
на этом их демократическом Дальнем Западе, пожимать руки шоферам -- особенно
неграм, просто чтобы пока зать, что ты не корчишь из себя важную птицу, хотя
твоей стране и выпало на долю нести бремя Белого Человека?* В конце концов
он решил воздержаться. Точнее говоря, решение было принято за него -- как
всегда, подумал он про себя, испытывая от сознания собственных недостатков
странное извращенное удовольствие. Пока он гадал, как поступить, шофер снял
картуз и, щеголяя старомодной учтивостью черной прислуги, но немного
переигрывая, поклонился и сказал с широкой белозубой улыбкой: "Добро
пожаловать в Лос-Анджелес, мистер Пордидж, саа! -- Затем, сменив тональность
своего распе ва с торжественной на доверительную, продолжал: -- Я признал бы
вас даже по голосу, мистер Пордидж. И без книги".
Джереми чуть смущенно усмехнулся. Проведя в Америке неделю, он стал стесняться своего голоса. Плод
обучения в стенах кембриджского Тринити-колледжа за десять лет до войны, он
был тонок и мелодичен, звуча ние его напоминало вечернюю молитву в
английском соборе. Дома никто этого не замечал. Джереми никогда не
приходилось ради самообороны подшучивать над своим голосом, не то что над
внешностью или над возрастом. Здесь же, в Америке, все было иначе. Стоило
ему заказать чашечку кофе или спросить дорогу в убор ную (которая в этой
непостижимой стране и уборной то не называлась), как на него начинали
глазеть с бес пардонным любопытством, словно на забавного уродца в парке
аттракционов. Это уже переходило всякие границы.
-- Где мой носильщик? -- поспешно сказал он, чтобы сменить тему
разговора.
Через несколько минут они были в пути. Устроившись
на заднем сиденье, подальше от шофера, чтобы не быть втянутым в беседу,
Джереми Пордидж с удовольствием отдался чистому наблюдению. За окном бежала
Южная Калифорния, оставалось только глядеть и не зевать.
Первыми перед его взором предстали бедные кварталы, где жили африканцы
и филиппинцы, японцы и мек сиканцы. Какие перетасовки и комбинации черного,
жел того и коричневого! Какое сложное смешение кровей! А девушки -- как они
были прекрасны в этих платьях из искусственного шелка! "В муслине белом
леди-негритян ки". Его любимая строка из "Прелюдии"*. Он улыбнулся про себя.
А трущобы тем временем уступили место высоким зданиям делового района.
Народ на улицах пошел посветлее. На каждом углу -- закусочная.
Мальчишки продавали газеты с заголовками,
230
кричащими о наступлении Франко на Барселону. Большинство девушек, казало



Назад